Неточные совпадения
Митю, конечно, остановили, но мнение молодого врача имело самое решающее действие как
на суд, так и
на публику, ибо, как оказалось потом, все с ним согласились. Впрочем, доктор Герценштубе, спрошенный уже как свидетель, совершенно неожиданно вдруг послужил в пользу Мити. Как старожил города, издавна знающий семейство Карамазовых, он дал несколько показаний, весьма интересных для «обвинения», и вдруг, как бы что-то сообразив, присовокупил...
На этом прокурор прекратил расспросы. Ответы Алеши произвели было
на публику самое разочаровывающее впечатление. О Смердякове у нас уже поговаривали еще до
суда, кто-то что-то слышал, кто-то
на что-то указывал, говорили про Алешу, что он накопил какие-то чрезвычайные доказательства в пользу брата и в виновности лакея, и вот — ничего, никаких доказательств, кроме каких-то нравственных убеждений, столь естественных в его качестве родного брата подсудимого.
Зал узловского окружного
суда был битком набит самой избранной
публикой, всегда жадной до интересных процессов
на пикантной подкладке.
Nicolas подхватил Привалова под руку и потащил через ряд комнат к буфету, где за маленькими столиками с зеленью — тоже затея Альфонса Богданыча, — как в загородном ресторане, собралась самая солидная
публика: председатель окружного
суда, высокий старик с сердитым лицом и щетинистыми бакенбардами, два члена
суда, один тонкий и длинный, другой толстый и приземистый; прокурор Кобяко с длинными казацкими усами и с глазами навыкате; маленький вечно пьяненький горный инженер; директор банка, женатый
на сестре Агриппины Филипьевны; несколько золотопромышленников из крупных, молодцеватый старик полицеймейстер с военной выправкой и седыми усами, городской голова из расторговавшихся ярославцев и т. д.
Случился странный анекдот с одним из отпрысков миновавшего помещичьего нашего барства (de profundis!), из тех, впрочем, отпрысков, которых еще деды проигрались окончательно
на рулетках, отцы принуждены были служить в юнкерах и поручиках и, по обыкновению, умирали под
судом за какой-нибудь невинный прочет в казенной сумме, а дети которых, подобно герою нашего рассказа, или растут идиотами, или попадаются даже в уголовных делах, за что, впрочем, в видах назидания и исправления, оправдываются присяжными; или, наконец, кончают тем, что отпускают один из тех анекдотов, которые дивят
публику и позорят и без того уже довольно зазорное время наше.
Рядом с Харитиной
на первой скамье сидел доктор Кочетов. Она была не рада такому соседству и старалась не дышать, чтобы не слышать перегорелого запаха водки. А доктор старался быть с ней особенно любезным, как бывают любезными
на похоронах с дамами в трауре: ведь она до некоторой степени являлась тоже героиней настоящего
судного дня. После подсудимого
публика уделяла ей самое большое внимание и следила за каждым ее движением. Харитина это чувствовала и инстинктивно приняла бесстрастный вид.
И к моменту прощания с Дерптом химика и медика во мне уже не было. Я уже выступил как писатель, отдавший
на суд критики и
публики целую пятиактную комедию, которая явилась в печати в октябре 1860 года, когда я еще носил голубой воротник, но уже твердо решил избрать писательскую дорогу,
на доктора медицины не держать, а переехать в Петербург, где и приобрести кандидатскую степень по другому факультету.
Лет двадцать назад в Киеве произошел такой случай. Д-р Проценко был приглашен
на дом к одному больному; он осмотрел его, но, узнав, что у больного нет средств заплатить за визит, ушел, не сделав назначения. Доктор был привлечен к
суду и приговорен к штрафу и аресту
на месяц
на гауптвахте. Многочисленная
публика, наполнявшая судебную залу, встретила приговор аплодисментами и криками «браво!».
В
публике раздались аплодисменты, Подсудимая набожно перекрестилась
на образ. Председатель позвонил, и
суд, выслушав заключение прокурора, удалился для постановления приговора. Через полчаса был он объявлен: княжна Маргарита Дмитриевна Шестова, по лишению всех прав состояния, была присуждена к каторжным работам
на двенадцать лет. Подсудимую увезли обратно в тюрьму.
Публика разошлась.
Самый обширный дал для заседаний по уголовным делам петербургского окружного
суда, с определенным количеством мест для
публики, не мог вместить в себе всех желающих присутствовать
на этом сенсационном процессе. Все свободные представители прокуратуры и судебной магистратуры поместились за креслами судей.
Княжна скорее упала, чем села
на скамью. В
публике послышался шепот неудовольствия. С согласия представителя обвинительной власти, трибуну которого занимал Новский,
суд нашел допрос свидетелей, в виде сознания подсудимой, излишним и постановил приступить к судебным прениям.
Ее почти всю заняло избранное общество города Т. Масса
публики, не добывшей билетов, толпилась
на лестнице
суда, в приемной и даже
на улице, у т-ских присутственных мест.
Ну, не везло, Зоечка, ну что ж ты поделаешь. Возьмешь карту — жир, жир… Да…
На суде я заключительное слово подсудимого сказал, веришь ли, не только интеллигентная
публика, конвойные несознательные и те рыдали. Ну, отсидел я… Вижу, нечего мне больше делать в провинции. Ну, а когда у человека все потеряно, ему нужно ехать в Москву. Эх, Зойка, очерствела ты в своей квартире, оторвалась от массы.
Разумеется, нам, как литераторам, оно понятно, что по
суду и скорпиона приятно проглотить, — особливо ежели он запущен
на точном основании, — но ведь надо же, чтоб и
публика поняла, почему судебный скорпион считается более подходящим, нежели скорпион административный.
Прокурор произнес сдержанную речь, прося присяжных заседателей не увлекаться вдруг впервые обнаружившейся и явно подготовленной защитой романтической подкладкой этого, в сущности, весьма обыденного и прозаического дела. Защитник Савина Долинский построил между тем
на этой самой романтической подкладке блестящую речь, произведшую впечатление не только
на присяжных заседателей и
на публику, но и
на суд.
Конечно, такого рода реклама привлекла в
суд не мало желающих присутствовать
на таком судебном бенефисе, и огромный зал
суда был битком набит самой фешенебельной брюссельской
публикой.
Но вдруг, повернув голову влево, Илья увидел знакомое ему толстое, блестящее, точно лаком покрытое лицо Петрухи Филимонова. Петруха сидел в первом ряду малиновых стульев, опираясь затылком о спинку стула, и спокойно поглядывал
на публику. Раза два его глаза скользнули по лицу Ильи, и оба раза Лунёв ощущал в себе желание встать
на ноги, сказать что-то Петрухе, или Громову, или всем людям в
суде.
Я даром трачу лучшие годы жизни», подумал он, и ему почему-то вспоминалось, что соседи, как он слышал от няни, называли его недорослем; что денег у него в конторе ничего уже не оставалось; что выдуманная им новая молотильная машина, к общему смеху мужиков, только свистела, а ничего не молотила, когда ее в первый раз, при многочисленной
публике, пустили в ход в молотильном сарае; что со дня
на день надо было ожидать приезда Земского
Суда для описи имения, которое он просрочил, увлекшись различными новыми хозяйственными предприятиями.
Посмотришь кругом —
публика ведет себя не только благонравно, но даже тоскливо, а между тем так и кажется, что вот-вот кто-нибудь закричит"караул", или пролетит мимо развязный кавалер и выдернет из-под тебя стул, или, наконец, просто налетит бряцающий ташкентец и предложит вопрос:"А позвольте, милостивый государь, узнать,
на каком основании вы осмеливаетесь обладать столь наводящей уныние физиономией?"А там сейчас протокол, а назавтра заседание у мирового судьи, а там апелляция в съезд мировых судей, жалоба в кассационный департамент, опять
суд, опять жалоба, — и пошла писать.
Эту-то страницу я и решился наконец, после некоторых колебаний, обработать литературным образом и представить
на суд многоуважаемой
публики.
— Сейчас я читал в газетах, — начал он совершенно развязно и свободно, между тем как друг его Офонькин делал над собой страшное усилие, чтобы занять все кресло, а не сидеть
на краешке его, — читал в газетах, — продолжал Хмурин, — что, положим, там жена убила мужа и затем сама призналась в том,
суд ее оправдал, а
публика еще денег ей дала за то.
Тот же Ребер привлекался недавно к
суду за то, что в Лодзи, во время состязания с известным польским атлетом Владиславским, он, захватив его руку через свое плечо приемом tour de bras, стал ее выгибать, несмотря
на протесты
публики и самого Владиславского, в сторону, противоположную естественному сгибу, и выгибал до тех пор, пока не разорвал ему сухожилий, связывающих плечо с предплечьем.
На суде доктор Керженцев держался очень спокойно и во все время заседания оставался в одной и той же, ничего не говорящей позе.
На вопросы он отвечал равнодушно и безучастно, иногда заставляя дважды повторять их. Один раз он насмешил избранную
публику, в огромном количестве наполнившую зал
суда. Председатель обратился с каким-то приказанием к судебному приставу, и подсудимый, очевидно недослышав или по рассеянности, встал и громко спросил...
«Да, если я убью себя, то, пожалуй, меня же обвинят и заподозрят в мелком чувстве… И к тому же, за что себя убивать? Это раз. Во-вторых, застрелиться — значит струсить. Итак: убью его, ее оставлю жить, сам иду под
суд. Меня будут судить, а она будет фигурировать в качестве свидетельницы… Воображаю ее смущение, ее позор, когда ее будет допрашивать мой защитник! Симпатии
суда,
публики и прессы будут, конечно,
на моей стороне…»
Правда, «Церковно-общественный вестник», возражая «Современным известиям», дал хороший ответ
на нападки московской газеты и указал, что нынешний закрытый консисторско-архиерейский
суд не только во всех отношениях неудовлетворителен, но и не согласен с древнею церковною практикою; но все эти доказательства, — убедительные и веские для людей сведущих, — большинству
публики почти совсем недоступны.
Караулова ждала. Получалось что — то нелепое. В
публике говор становился громче, и судебный пристав уже несколько раз строго оглядывался
на залу и поднимал палец. Не то падал престиж
суда, не то просто становилось весело.
Больше она не могла говорить. Появление обеих старух произвело
на публику гнетущее впечатление. Рассказывают, что, встретясь в коридоре
суда, они устроили друг другу сцену, возмутившую до слез даже судейских курьеров. Старуха Ушакова, ожесточенная горем, набросилась
на генеральшу и осыпала ее ругательствами. Она говорила ты, упрекала, бранилась, грозила богом и проч. Тетка Винкеля сначала слушала ее молча, с покорным смирением, и только говорила...